— Вы сами этот вопрос продумайте, сами, — быстро сказал Мачек, — не мне учить вас разведке и межгосударственному такту… Я пригласил вас по другому поводу.

— Слушаю, господин Мачек.

— В Загребе — не знаю, как в Белграде, — заметно оживились коммунистические элементы… Вам что-либо говорят фамилии Кершовани, Аджии, Цесарца?

— Эти имена общеизвестны: хорваты любят свою литературу.

Мачек еще раз оглядел лицо Везича — большие немигающие черные глаза, сильный подбородок, мелкие морщинки у висков, казавшиеся на молодом лице полковника противоестественными, — и тихо спросил:

— Скажите, как с этими людьми поступили бы в Германии?

— В Германии этих людей скорее всего расстреляли бы — «при попытке к бегству». Сначала, естественно, их постарались бы склонить к отступничеству.

— Вы заранее убеждены, что этих людей нельзя склонить к сотрудничеству?

— К сотрудничеству с кем?

— С нами.

— Я такую возможность исключаю, господин Мачек.

— Жаль. Я думал, что вы, зная германские формы работы с инакомыслящими, попробуете спасти для хорватов их запутавшихся литераторов.

— Господин Мачек, я благодарен за столь высокое доверие, но мне бы не хотелось обманывать вас: эти люди умеют стоять за свои убеждения.

— Я рад, что в нашей секретной полиции люди умеют исповедовать принцип и не подстраиваются под сильного, — сказал Мачек поднимаясь, — рад знакомству с вами, господин Везич.

Везич ощутил мягкие, слабые пальцы хорватского лидера в своей сухой ладони, осторожно пожал эти слабые пальцы и пошел к тяжелой дубовой двери, чувствуя на спине своей взгляд широко поставленных, близоруких глаз доктора Влатко Мачека.

— Добрый день, мне хотелось бы видеть шеф-редактора.

— Господина Взика нет и сегодня не будет.

— Ай-яй-яй, — покачал головой Везич. — Где же он?

— Я не знаю. Он очень занят сегодня.

— Можно позвонить от вас домой?

— К себе или к господину Взику?